Савойя времен французской революции

Французская революция имела огромный резонанс в Савойе: она утвердила ее первое присоединение к «великой нации», с последствиями как позитивными, так и спорными, которые может вызвать событие такого рода. Новости из Парижа (и из других мест) начиная с 1789 года, в особенности в ходе 1790-х годов, распространялись в савойских горах быстро. Временные мигранты, взрослые и дети, которые ехали во французскую столицу, чтобы натирать там паркет или, согласно неверному стереотипу, прочищать дымоходы, или чтобы выставлять напоказ сурков, теряли свой доход и мотивы для своего отъезда на север из-за экономического кризиса, который вызвали во Франции завихрения огромного революционного «цунами». Что касается дворянских эмигрантов, которые покидали «королевство Капетинга», как вскоре стали говорить, назавтра после взятия Бастилии, они заставили много о себе говорить, и не всегда хорошее, между Шамбери и Аннеси, эти люди с белыми кокардами и тростями со спрятанным в них оружием. Население Савойи или, по меньшей мере, его элита, окруженное французскими городами или хотя бы городами, где говорили по-французски, такими как Лион, Женева и Гренобль, было прекрасно информировано о важных событиях, происходивших в Иль-де-Франс. И хотя не стоит впадать в параноидальную интерпретацию аббата Баррюэля, все же франкмасонство, кажется, сыграло в регионе свою роль в продвижении революционных идей. Конечно, не стоит говорить о том, что крестьяне или вся буржуазия выступали за глубокие преобразования в их савойском обществе, так как до них доходило эхо из соседнего большого государства; но не подлежит сомнению, что часть крестьян, объединившись между собой, и многие буржуа благосклонно или сочувственно относились к революционному развитию событий. И даже в судейском сословии, представители которого были близки к дворянству или сами были дворянами, такие как Кафф и Сирта, охотно крутили колесо революции, принимая во внимание, однако, тот факт, что таких было меньшинство в их сословии, которое стало активной контрреволюционной силой, когда буржуазная «прогрессистская» элита выступила против парламентов, которые отныне стали рассматривать как реакционные или продворянские; такой поворот произошел во Франции зимой 1788-1789 года. Крестьянские или, в более общем плане, народные восстания, не всегда достигавшие таких значительных масштабов, как в соседнем Дофине, тем не менее происходили, как инфекция из Франции, и разворачивались обычно все по тем же поводам - десятина, хлеб, соль; другими словами, имел место отказ то там, то здесь от уплаты десятины и от сеньориальных прав (servis, как их называли), выступления против налога на соль, и наконец, продовольственные бунты, как в Моимелиан весной 1790 года: здесь нет ничего такого, с чем не были бы уже знакомы французские историки. Перед лицом беспорядков и волнений драгуны из полка Аосты и другие военные всю весну 1790 года кое-как бились против населения или против некоторых его элементов, чтобы обеспечить поддержку законности Старого режима и его обычное функционирование.

*

В этих условиях приход французов в сентябре 1792 года произошел без труда. Дальнейшие события можно подразделить на восемь, следовавших один за другим периодов, более или менее четко выраженных, иногда менее, чем более, но по сути почти классических: вторжение, оккупация, сотрудничество одних, сопротивление других, террор (не только символический), эмиграция, освобождение, чистка. Порядок следования этих факторов мог варьироваться. Но их типология оставалась неизменной, как в анализе сегментов русской народной сказки, как его задумал Владимир Пропп. В данном случае речь может пойти только о том, чтобы вкратце упомянуть эти фазы в их савойском варианте периода с 1792 по 1815 годы, принимая в расчет ограничения, налагаемые нашей данной работой. За более подробной информацией отошлем вас к прекрасным работам Жана Николя 14. Добавим, что именно такое краткое упоминание тем более полезно, что у него есть преимущество - абсолютно не быть нагруженным тем ужасающим идеологическим содержанием, которое демонстрируют все исследования о «фазах» того же рода, тоже в рамках периодизации, о Второй мировой войне, в том что касается оккупации, сотрудничества и др. Итак, в Савойе конца XVIII века наступило сначала вторжение, за которым последовала оккупация, бесспорно, военная. И то, и другое изначально можно записать на счет генерала Анн Пьер де Монтескью, который командовал в сентябре 1792 года французскими войсками, вторгшимися в герцогство. Монтескью, благородный либерал, вывесил в Шамбери прокламацию, гласившую: «Свобода, жить свободным или умереть...», но его очень вскоре, уже в ноябре, отстранил от должности Конвент. Ему было предъявлено обвинение, и он бежал в Швейцарию. Судьба только его одного уже наглядно показывает двусмысленность революционных завоеваний в Савойе, совершавшихся во имя свободы, но вскоре после этого оборачивающихся против этой самой свободы.

Полное и неожиданное поражение пьемонтской армии под ударами французов осенью 1792 года, по сути, стало разгромом, обычным в подобной обстановке «оккупации». Старый режим был разбит без особых трудностей, и мало кто на это жаловался, как минимум в начале; пошел процесс разрушения феодального порядка, отчуждение собственности духовенства и т. д. «Сотрудничавшая» Национальная ассамблея (октябрь 1792 года), называемая Аллоброгами, принимала по этому поводу подходящие меры, которые оживляло присоединение Савойи к Франции. Чистая и неприкрытая аннексия. Простой люд, как крестьяне, так и буржуазия и «судейское сословие», поддерживали эти решения большинством и даже, в общественных местах, «единодушно». Несколько человек из числа сенаторов и дворянства, придерживавшихся либерального направления (Марен, Кароли, Вири) также вскочили в уходящий поезд, оставив, однако, на перроне большинство дворянских семей, уделом которых теперь стала контрреволюция или эмиграция, поскольку это было уже не то время, как во Франции в 1789 году, когда революционные процессы, еще умеренные, могли создать союз представителей элиты с большим числом аристократов в составе его контингента, и все это несмотря на перевороты в парламенте в 1788-1789 годах. Однако в Савойе, начиная с того года, когда произошло вторжение, не замедлило проявить себя и некоторое сопротивление, направленное против новшеств, быстро вызвавших ненависть и даже заслуживавших того, чтобы их ненавидели. Это были новшества в экономической, религиозной, военной областях. Речь шла, другими словами, об ассигнациях, по терявших с 1793 года более половины своей начальной стоимости и превратившихся в буквальном смысле слова в бумажки в 1794-1795 годы 15. Плохо было воспринято и принятие на местах post festum * гражданской конституции для духовенства с утверждением в должности «плохих священников», присягающих, бывших янсенистов и др. И наконец, и, может быть, прежде всего, сыграл роль насильственный рекрутский набор, когда многих молодых людей забрали в армию для войны с консервативной Европой (февраль-апрель 1793 года). Было чем вызвать, если привести выражение, столь дорогое таким видным исследователям, как господа Дегранж, Руссо, Пешански, некоторые «сопротивленческие» настроения. В данном случае можно различать, по примеру типологии немецких историков, принятой по этому вопросу, «Widerstand», сопротивление в классическом смысле слова, и «Resistenz», подобие пассивного сопротивления, то молчаливого, то высказываемого, во многих случаях исключительно символического и выражаемого время от времени попросту междометиями и актами несогласия, абсолютно незначительными; по-французски это можно выразить как «resistance» (Widerstand) и «resistence» (Resistenz). В качестве примера собственно сопротивления можно привести, как один из десяти случаев, восстания в высокогорных долинах в мае 1793 года против набора «волонтеров», которые против своей воли были мобилизованы, чтобы сражаться на стороне Франции в шедшей тогда войне. Что же касалось в свою очередь простого и скромного «resistence», то оно, с большей или меньшей активностью, обрушивалось на символы: отказ от фригийских колпаков, срубленные или сожженные деревья «свободы»... В Аннеси жена одного булочника, когда к ней пришли с обыском, принялась поносить «свободу» (декабрь 1793 года). Она получила двадцать дней тюрьмы. Эти мелкие поступки показывают историю «сопротивления» в его повседневности 16.

Слабое или сильное, собственно сопротивление вызывает в ответ репрессии, которые даже могли разворачиваться самостоятельно, самоопределяться, без какого-либо конкретного мотива. Репрессии, другими словами, во многих случаях террор: в Савойе тоже имели место, хотя и в меньшем масштабе, чем в других французских регионах. Ничего общего с кровавой баней в Лионе, Вандее, Париже. Жертвами робеспьеровских мер в Савойе было не так много людей - контрреволюционеров и лиц, причисленных к ним. Жан Николя отмечает четверых расстрелянных в Аннеси, одного в Тононе. К этому «окончательному расчету» нужно добавить умерших своей смертью, которые при жизни враждебно относились к новому режиму, оставшихся на поле боя или казненных во время восстаний в Аннеси или Тоне в мае 1793 года: от 50 до 100 погибших 17; а также бойцов (в частности крестьян), захваченных с оружием в руках и казненных, тех, которые сражались на стороне пьемонтской армии, обращенной в бегство в сентябре 1793 года при попытке отвоевания савойской земли. Может быть, около сотни погибших? А еще проводились аресты, многочисленные и бывшие частью террора: в Аннеси в период с 1 апреля 1793 года по июль 1794 года 750 человек были брошены в тюрьму, и их заключение в общей сложности длилось 19 347 дней. К 18 апреля 1794 года в этом городе более 300 подозреваемых или «преступников» находились под замком, из которых только 82 были дворянами (среди них 54 женщины). Из этого видно, что простой люд Савойи пополнял если не ряды активной контрреволюции, то заключенных в тюрьмах, оказавшихся там по подозрению - обоснованному или необоснованному - во враждебном отношении к «восстановительной» кампании 1793 года. Это значит, что дворянство всегда рассматривалось в качестве «подозреваемого номер один». В Савойе командированный туда член Конвента Альбит приказал арестовать всех дворян в возрасте от 18 до 70 лет, как мужчин, так и женщин! Власти округа приняли на себя заботу о воспитании и содержании детей, оставленных на попечение кормилиц или добрых патриотов 18! Это значит, что тюремное заключение редко заканчивалось казнью, и в этом было огромное отличие от Парижа и Нанта. «Настоящий» террор в Савойе был обращен в большей степени против душ, чем тел, которых избегали «рубить надвое» 19. Он вылился в основном в яростную борьбу с христианством в течение зимы 1793-1794 года: разбитые колокольни, великолепные «дароносицы, чаши, патеры, дарохранительницы» были реквизированы, конфискованы, переплавлены...

Завершающей стадией упомянутых здесь различных процессов, начиная с первого момента вторжения, то есть оккупации, явилось освобождение. В этот термин мы вкладываем исключительно технический смысл. Он попросту обозначает, что государство средних размеров (Савойя) отныне избавляется, в данном случае военными силами, от присутствия войск оккупантов, иногда выступавших в качестве угнетателей. Эти войска выставило большое государство (Франция) в целях завоевания, конечно, революционного и прогрессистского, что не преминуло сильно изменить перспективы... Употребление нами слова «освобождение» не заставляет нас умалчивать об успешных освободительных последствиях, которые, напротив, повлекло за собой вторжение французских «вооруженных миссионеров» в 1792 году, они выступили в качестве разрушителей феодальной системы, часто несправедливой и устаревшей. Однако, независимо от этого замечания, в 1814-1815 годы произошло все-таки «освобождение» Савойи. Другими словами, имел место возврат к давней независимости этой страны в рамках сардинской монархии. Это «освобождение» (очень позднее, как можно увидеть) свершилось силами австрийской армии, таким образом вернувшей землю и корону очень древней династии наследников «Белорукого» в лице Виктора-Эмманюэля I и его ближайших наследников Карла-Феликса и Карла-Альберта. Это «возвращение» династии было также и воскрешением законности; ее под-держали, насколько об этом можно судить, народные массы в своем большинстве; их мнение по этому поводу спрашивали в ходе плебисцита, результаты которого, в этом можно быть уверенным, не были полностью фальсифицированы 20.

Произошедшее таким образом «освобождение» в этих местах не вызвало гражданскую войну и не сопровождалось чисткой. Савойя во время окончательного разгрома Наполеона не знала Белого террора, который практиковали в это время во французском королевстве, в частности, в Ниме, Тулузе и Юзе в 1815 году. Савойские буржуазные династии, выделившиеся при Первой империи, например, Рюфи и Колломб в Аннеси, не пострадали из-за поражения Орла. И таким же образом маркиз де Сен-Марсан, посол Наполеона в Берлине между 1809 и 1815 годами, стал без особых трудностей представителем Виктора-Эмманюэля I на Венском конгрессе 21.

Историю нельзя переписать, но кажется достаточно вероятным, что за двадцать с лишним лет до того, в августе 1793 года, события могли бы получить более трагичное развитие. Летом пьемонтские войска предприняли попытку «освобождения» Савойи, за год до того завоеванной французами. Заброшенная таким образом сардинская армия поначалу одержала несколько побед благодаря тому, что проникла на савойскую территорию тремя путями - через Шамони, Тарантез и Морьен. Но уже в следующем октябре «освободители» (!) были отброшены к исходным рубежам, для них это было поражением. В период между этими двумя событиями им, однако, удалось volentes nolentes спровоцировать у части местного населения, которые были преданы им, некоторые попытки жестокой чистки, направленной против видных якобинцев и именитых граждан, обвиняемых в сообщничестве, или, как мы сказали бы, сотрудничестве с Францией. Среди них можно было найти присягнувших представителей духовенства: одного епископского викария, одного епископа, принявшего конституцию, а также конституционных священников. Еще одно доказательство того, что вопросы церкви были центральными в этом деле. Но процедуры линчевания или охоты за человеком, хотя и были реальными, но не доходили до убийства; победа республиканских солдат, пришедших с запада, под командованием Келлерманна, уже с осени положила конец атмосфере чистки. Стрелки повернулись в другую сторону. Чрезвычайный трибунал 22, который ревнители Старого режима устроили в Мутье к концу лета 1793 года, чтобы вычислять и наказывать местных революционеров, потерял свой голос из-за якобинского реванша в сентябре-октябре 1793 года, и это произошло до того, как он смог по-настоящему начать функционировать.

Мы оставили для окончания этого параграфа, в некотором роде «на десерт», проблемы эмиграции как неизбежного последствия процесса вторжения - оккупации - разрушения старого; этого процесса, одновременно идущего извне (из революционной Франции) и изнутри - другими словами, от общего подъема, почти геологического, некоторых слоев буржуазного, разночинного и крестьянского населения Савойи, что явилось продолжением того, что можно назвать французской «агрессией» 1792 года, осуществленной, по правде говоря, в более или менее искреннем стремлении освободить население Савойи. Последовавшая за этим эмиграция затронула людей, принадлежавших ко всем классам, и больше всего дворянство, и массовое стремление дворян к отъезду из страны было, конечно, предсказуемым и совершенно обычным явлением для этой беспокойной эпохи. На 1 800 савойских эмигрантов, фигурировавших в списках, составленных их противниками в период между 1794 и 1799 годами, 407 человек были дворянами, и многие вернулись в страну «без энтузиазма» 23 после амнистии флореаля X года Республики. В период их отсутствия их имущество было конфисковано и превратилось в национальное имущество вторичного происхождения, большая часть которого была продана новым владельцам, обычно происходившим из буржуазии или крестьянства Изменения собственности, или смена собственников, которая произошла таким образом, должно быть, затронула, если брать по максимуму, примерно 7% земли в регионе, находившейся в частном владении. Это не огромное число, но и его не стоит сбрасывать со счета.

Стоит отдельно поговорить о человеке, которого мы не решаемся назвать «эмигрантом чести», Жозефе ле Местре, в любом случае, одном из самых знаменитых из числа тех, кто уносил частицу своей альпийской родины на подошвах своих башмаков. Самым любопытным в этом деле было то, что сам Местр не рассматривал себя как эмигранта ни объективно, ни субъективно. Конечно, он бежал из Савойи в 1792 году, но это было прежде всего, если ему верить, для того, чтобы продолжать служить своему законному государю, Виктору-Амадею III в славном городе Турине; и затем оттуда он уехал в Лозанну, где он стал «посланником» все того же Виктора-Амадея, который впоследствии назначил его послом в России. Его долгие периоды пребывания «за границей» по отношению к савойскому провинциализму как раз и делают из Местра «эмигранта извне», если нам позволено будет такое словесное излишество, и это несмотря на то, какое экзистенциальное определение он считает себя обязанным дать самому себе и в котором он всячески отказывался от слова «эмиграция». Подчеркнем по этому поводу, что основные произведения Местра были задуманы за границей, за пределами родных савойских границ. Они были, что само собой разумеется, набросаны и записаны по-французски, то есть на языке савойской элиты, который в течение долгого времени постепенно вытеснял местные, франко-провансальские диалекты, еще сохранявшиеся в XIX веке и начале XX века в достаточно сильной форме, но затем утратившие свое значение. Контрреволюционная мысль Местра является прежде всего отказом от любой философии и политологии Общественного договора. Он выступал против Гоббса, против Руссо, и в наше время эквивалент этому можно найти в концепциях Раймона Полена, которые также пронизаны «договорофобией». По мнению Местра, остановимся на этом авторе, хорошо устроенное общество не смогло бы опираться на добровольные соглашения, свободно заключенные между людьми. На этой основе можно было бы получить только исключительно внешнюю «установку», лишенную всякой органичности; это была бы установка типа Вокансон 24, посредственного качества компьютер, как сказали бы мы. На самом деле, хорошо устроенное общество должно иметь основу религиозную, традиционную, с устоявшимися обычаями, укрепленную веками, обязательно не зависящую от воли людей или, как минимум, «лишенную волюнтаризма». Однако Французская революция захотела перестроить социальную систему с чистого листа. Она действовала по примеру маркизы де Мертей из «Опасных связей», которая говорила о себе: «Мои принципы явились плодом моих глубоких размышлений. Я их создала и могу сказать, что я сама - мое собственное произведение 25». В силу этого и по многим другим причинам, маркиза была несколько демонической личностью. Французская революция, как считал Местр, также могла быть исключительно порождением Сатаны. В этих условиях власть народа неизбежно подпадала под схему какой-нибудь тирании, деспотизма. Вера в прогресс, столь распространенная в революционных кругах времен Кондорсе, была, по мнению Местра, не чем иным, как глупостью. И напротив, католическая вера была сердцевиной единственно законной системы: вследствие этого папа должен был играть в духовной области такую же роль, какая была у короля, облеченного временной властью, будь то пьемонтский король или кто-либо из Бурбонов, это не имело значения. Любой выпад против верховного понтифика, совершенный в этих условиях, будь то со стороны галликан или протестантов, а приори должен считаться недопустимым, поскольку в глубинном смысле он содержал в себе материализм, разрушительный и коварный. Самая странная и, может быть, самая глубокая теория Местра относилась к большому кровопролитию, которое устроили революционеры: они очень часто набрасывались на людей невинных, даже выдающихся, если верить этому философу, бывшему уроженцу Альп, - монахинь, священников, благочестивых светских дам, дам из буржуазии, утонченных аристократов, которых таким образом обрекали вместо жизни на смерть, ведя на эшафот с гильотиной. Эти массовые убийства, как пишет Местр в письме к маркизе Коста (1794), были эквивалентом жертв, которые приносили евреи или римляне. Они никогда не приносили в жертву 26, как можно себе представить, опасных животных, хищников, таких как гадюк, волков, грифов. Но скорее в жертву приносились животные симпатичные, друзья человека - телята, коровы, быки, свиньи, козы, ягнята. Возможно, таким способом наш автор хотел сказать, что бойня, организованная якобинцами, в конце концов, представляла собой приношение, приятное Богу (или богам), которое было предназначено для того, чтобы искупить грехи человечества, восставшего против власти Добра; это искупление, в свою очередь, совершалось благодаря жертвоприношению невинных людей, в запахе крови, который поднимался чудесными парами и доходил до трепещущих ноздрей Божества, и это было компенсацией (непредвиденной) преступлений, совершенных такими, как Робеспьер и Фукье-Тенвилль. Здесь можно найти дорогую для мыслителей-аристократов 27 идею отказа, лишения, самоотречения, которая в данном случае могла доходить до высшей жертвы, в преступных руках классового 28 или со-словного врага.

В любом случае, никто не может оспорить тот факт, что Местр хорошо почувствовал, по своему собственному опыту и в своих теоретических построениях, ту огромную пропасть, которую Французская революция установила, в европейском масштабе, между Старым режимом - христианским, монархическим, дворянским, и будущим веком - эгалитарным и демократическим. Как утверждает этот автор, Французская революция - это не событие, это эпоха.

Савойя 1792-1815 годов со своей примечательной последовательностью эпизодов от вторжения - освобождения от старого вплоть до изгнания захватчиков, между которыми были фазы как сопротивления, так и эмиграции, функционировала, таким образом, как маленькая модель Западной Европы (и даже шире, чем просто Западной Европы), где в гораздо более широком масштабе в XX веке пришлось пережить похожие испытания, но еще более трагичные, еще более мучительные. Савойя, над которой можно работать таким образом до бесконечности, ничем не вызывая идеологических бурь, которые неизменно провоцирует подобное исследование, относящееся к XX веку, Савойя была подобием маленькой модели, лаборатории, и при этом страной, по собственному опыту привыкшей к подобного рода «оккупационным» опытам, поскольку ей пришлось пережить несколько таких эпизодов в XVI и в XVIII веке. Поэтому хорошо и даже полезно остановиться здесь на ее примере, в нескольких строчках или на нескольких страницах. Выразим свою крайнюю признательность Жану Николя, который ранее поднял для нас эту историографическую целину, эту пересеченную местность, ужасно обрывистую и по природе своей горную...

Цитируется по изд.: Ле Руа Ладюри Э. История регионов Франции. Периферийные регионы Франции от истоков до наших дней. М., 2005, с. 261-272.

Примечания

* После событий (лат.).

14. См. главу Ж. Николя о Революции в Савойе в кн.: Guichonnet P. Nouvelle Histoire de la Savoie. Op. cit.; а также две основных книги Жана Николя: Annecy sous la Revolution, Annecy, Society des Amis du Vieil Annecy, 1%6; Revolution francaise dans les Alpcs. Toulouse: Privat, 1989.

15. Freche G., Frecht G. Les prix des grains, des vins et des legumes f Toulouse (1486-1868). P.: PUF, 1967. P. 133.

16. Nicolas J. Annecy sous la Revolution. Op. cit. P. 74.

17. Nicolas J. La Revolution fran9aise dans les Alpes, Dauphine et Savoie. P., 1989. P. 200, 247.

18. Ibid. P. 247; рассмотрите также аналогичную судьбу Людовика XVII после смерти его родителей и участь детей Штауффенберга в Германии в 1944-1945 годы.

19. Робер Бадинтер по поводу гильотины.

20. Nicolas J. La Revolution francaise dans les Alpes... Op. cit.

21. По: Menabrea H. Histoirc de la Savoie. Op. cit.

22. Nicolas J. La Revolution franpaise dans les Alpes. Op. cit. P. 222.

23. Жан Николя в кн.: Guichonnet P. Nouvelle histoirc de la Savoie. Op. cit. P. 254.

24. Вокансон — гениальный механик эпохи Людовика XV, техника которого плохо вписывалась в «органицизм» человеческого общества, созданного историей.

25. Текст цитируется по: Эю Ле Руа Ладюри в Histoire de France, P.: Hachette, 1993, L'Ancien Regime. Vol. III. P. 308.

26. Maistre J. de (Evres, Considerations sur la France / Edition critique par J.-L. Darcel. Slatkine. P. 30 sq.

27. Le Roy Ladurie E. Saint-Simon ou le Systdme de la cour. P.: Fayard, chap. VI.

28. Это превращение, которое проходило от отказа до самопожертвования, в том числе и на гильотине лица, в котором был заинтересован какой-нибудь «террорист», было хорошо объяснено Местром в 1794 году в письме (процитированном ниже) к маркизе Коста:

«Я чувствую, что человеческий разум трепещет при виде этих волн крови невинных, которая смешивается с кровью виновных. Не без робости, мадам, и даже не без некоторого религиозного ужаса я чувствую, как меня направляют к тому, чтобы я обратился, или скорее прикоснулся к одной из самых глубоких точек божественной метафизики (...). Однако, в том плачевном состоянии деградации и несчастья, на которое мы обречены, все люди во все века верили, что наказания (страдания, а также умерщвление плоти, лишения, аскеза) невинности имели двойную силу в том, чтобы подавить действие зла и изгнать его. Отсюда идея этого воздержания, этих добровольных лишений, которые всегда считались приятными божеству и полезными человеческой семье (...).

Отсюда, в частности, среди нас эти ордена (религиозные, монашеские и др. ордена) с ужасающей суровостью, изолированные от мира, чтобы быть громоотводами. Но пролитие не-винной крови в особенности во мнении всех этих людей наделялось той мистической силой, о которой я вам только что говорил. Отсюда идея жертвоприношений, старая, как мир: и обратите внимание, что агрессивные или глупые, странные для человека своим инстинктом животные, такие как плотоядные животные, хищные птицы, змеи, рыбы и др. никогда не приносились в жертву. Пифагор напрасно восклицал: «Невинные овцы, что вы заслужили?» Ему не верили, поскольку ни один человек не был вправе искоренить естественную мысль. За немногими исключениями, которые соответствовали другому принципу, в жертвы выбирали всегда самых ценных по полезности животных, самых нежных, самых невинных, самых близких человеку по их инстинкту и их привычкам, одним словом, самых человечных, если мне позволено так выразиться; и злоупотребление этой идеей породило человеческие жертвы. Многого не хватает до того, чтобы невинная кровь, которая льется сейчас, стала бесполезна для мира. Во всем есть своя причина, которую мы однажды узнаем. Кровь небесной Елизаветы была, возможно, нужна для того, чтобы уравновесить генеральный план революционного трибунала, а кровь Людовика XVI, возможно, спасет Францию».

Рубрика: